Промокательная бумага

Счастливчик

Mon, 02 Nov 2009 16:00:23 GMT

Мне часто говорили, что я везучий. В тот раз мне тоже повезло. По-хорошему, я должен был сидеть со всей компанией в мерзлой камере нашего отделения милиции и ждать утренней машины, которая отвезла бы нас на скорый суд за первым в нашей жизни серьезным приговором. Но мне повезло, и в итоге вместо камеры я отогревался коньяком в баре.

Везение в тот раз явилось ко мне в виде Ольги, младшей дочери тетушки Тани, чей магазин мы как раз успешно грабили. Ольга забыла в магазине косметичку и вернулась за ней ровно в тот момент, когда мы выгребали наличность из кассы. Нам она очень обрадовалась.
— Мальчики, — сказала Ольга. — Вы не видели мою косметичку? Серенькая такая, с жемчужной прошивкой.
Ольга мне давно нравилась, да и вообще...
— Серенькая? — переспросил я. — Слушай, мы тут рылись, спиртное искали, и вроде забросили ее куда-то туда, — я показал на ряд шкафов, перекрывавших помещение надвое.
За шкафами был небольшой склад, где тетя Таня обустроила себе местечко для отдыха. Все знали, что там был диван. Ольга задумчиво покосилась на остальных. Женька все понял моментально. Уперев взгляд в стеллаж с макаронами, он громко оповестил его, что нахер никому не нужна эта косметичка, но если Алексу так хочется корчить из себя херова джентльмена, то пусть ищет эту серую хероту хоть до утра, а они пойдут в бар. Вслед за чем трое моих подельников быстренько протиснулись в дверь, безуспешно пытаясь стереть с лица дурацкие ухмылки. Дверь захлопнулась, с улицы донеслось молодецкое ржание моих корешей. Мы с Ольгой переглянулись и пошли за шкафы. Искать косметичку.

Надо сказать, что магазин тети Тани был местной достопримечательностью. Во-первых, у нее все было очень дешево, а во-вторых, ее постоянно грабили. Причем, как это ни парадоксально звучит, низкие цены были прямым следствием регулярных налетов местной шпаны. Дело в том, что сама по себе торговля была тете Тане не очень интересна. Она зарабатывала на страховке.
Заработок появлялся благодаря изящной схеме, в которой цинизм смешался с человечностью. Свой товар и имущество тетя Таня страховала по самому высокому тарифу, и каждый раз после ограбления предъявляла к возмещению убыток раз в пять больше реального. Местный страховой инспектор, приезжавший по вызову для описи ущерба, выкушивал вместе с хозяйкой бутылочку домашней наливки, после чего они уединялись в том самом закутке за шкафами. Через два часа он приступал к описи, и разумеется, она полностью соответствовала пожеланиям тети Тани. Кстати говоря, ограбления случались пару раз в неделю, поэтому вдовую тетю Таню и неженатого инспектора можно было считать стабильной и счастливой семейной парой. Они трогательно поздравляли друг друга с мелкими праздниками, иногда даже ходили куда-то вместе.

Спонсором этого милого семейного досуга была, естественно, страховая компания. Понятное дело, что компании было совершенно неинтересно каждый месяц выплачивать тете Тане суммы, превышающие стоимость всего ее магазина. Но мир не без смекалистых людей, и с тетей Таней заключили контракт на рекламу. Теперь с многочисленных рекламных плакатов тетя Таня оповещала, что страхует свой магазин только в этой компании, и что компания ее ни разу не подводила. Реклама оказалась на редкость эффективной — репутация магазина тети Тани была всем известна, и мелкие хозяйчики со всей округи радостно страховались именно в этой компании. В итоге образовался замкнутый цикл, в котором были довольны все: подрастающее поколение выплескивало адреналин в регулярных грабежах, тетя Таня получала хорошую прибыль от страховки, инспектор получал подобие семейного уюта, страховая компания — новых клиентов, а окрестные жители — дешевые продукты.

Из этого цикла выпала только одна сторона, и именно она стала причиной того удивительного случая, о котором я хочу рассказать. Очевидно, что для выплаты страховки по каждому ограблению должно быть заведено уголовное дело. И понятно, что Михалычу, начальнику нашего отделения милиции, совсем не хотелось иметь каждый месяц по десять нераскрытых дел. Но и тете Тане совсем не хотелось, чтобы сопляков, которые грабят ее магазин, сажали в тюрьму. Ведь тогда ее перестанут грабить, и поток страховых выплат иссякнет. С помощью страховой компании она договорилась где-то в городском отделе, чтобы Михалычу снизили планы по раскрываемости. За это он закрывал глаза на то, что творилось вокруг магазина, а мы имели возможность пополнять карманы легкими деньгами. Лично я грабил тетю Таню четыре раза. Собственно, все, что я сейчас рассказываю, и случилось во время последнего, четвертого ограбления. После него у меня отбило охоту заниматься чем-то подобным и я решил искать другие способы заработка, которые в итоге и привели к тому, что меня убили. Впрочем, речь не об этом.

В тот вечер, когда мы с Ольгой упоенно играли в тетю Таню и страхового инспектора за шкафами, Михалычу на редкость крупно попало от городского начальства. Совершенно неожиданно к нему явилась комиссия во главе с новым начальником городской милиции и весь день его разнообразно сажали на кол за большие и мелкие прегрешения, которые можно найти где угодно, если явиться без предупреждения. В десять вечера комиссия удалилась, благожелательно уверив Михалыча, что остаток своей жизни он проведет в самых лучших условиях, какие только может обеспечить наша тюремная система.

Разумеется, Михалыч был вне себя. Его, полковника, заслуженного работника милиции, имевшего три личных благодарности от Белых Людей, унизили и распяли, как последнего сержанта. «Ну-у!.. — зловеще сипел он по дороге домой. — Я-я!.. Вам! Всем, всем! У-у!». И он крутил головой, багровел и брызгал яростной слюной на лобовое стекло машины.

А теперь представьте, что на тротуар перед разъяренным начальником милиции вываливает из темного магазина гогочущая компания, которая явно только что оный магазин обчистила. Разумеется, наш рьяный начальник бьет по тормозам, выскакивает из машины, трясущейся рукой выхватывает из кобуры пистолет, стреляет к чертовой матери в воздух и орет: «Стоять, суки, убью!». Семнадцатилетние суки встают как вкопанные, удивляясь, какой это белены Михалыч объелся. Они ведь ничего плохого не сделали, просто грабанули магазин и теперь идут в бар, никого не трогая. На мирное предложение пойти с ними и отдохнуть после трудного дня Михалыч среагировал неадекватно. Не переставая материться во все стороны, он в течение минуты утрамбовал горе-воришек в машину, врубил сирену и, не обращая внимания на светофоры и прочие дорожные знаки препинания, помчался в отделение. Там их мгновенно оформили по соответствующей статье, отобрали все что можно и затолкали в камеру. Я только расстегивал на Ольге лифчик, а они уже удивленно смотрели на звезды сквозь клетчатое окно.

Когда я наконец добрался до бара, чтобы похвастаться своими половыми подвигами, то обнаружил, что аудитории в этот вечер интересна совсем другая сторона моей жизни. А именно — какого черта я не сижу в камере вместе со всеми, а разгуливаю на свободе с блаженной улыбкой на лице? Почему это именно я задержался в магазине, когда всех остальных сгреб в охапку Михалыч, внезапный, как рояль в кустах? Прошло около часа, прежде чем все выяснилось и с меня сняли обвинения, но за это время я успел и получить в морду, и дать сдачи.

Узнав наконец все подробности, общество приуныло. Ситуация и правда складывалась безнадежная. С одной стороны, ничего ужасного мои кореша не совершили — и до, и после них подобные ограбления спокойно сходили с рук десяткам оболтусов. Как уже говорилось, подобные грабежи были одним из звеньев пищевой цепочки, на которой кормились сотни людей. Моим приятелям просто не повезло. Молодняк негодовал и считал, что ребят надо отпустить. «Вон Алекс сидит, дует коньяк, и никто его не трогает, а ведь он тоже там был!» — говорили они, и, в общем, это было справедливо. После пятой рюмки я уже сам был готов идти сдаваться Михалычу для полноты справедливости, но меня, разумеется, никуда не пустили. Справедливость и глупость все-таки разные вещи.

С другой стороны, и Михалыча понять можно — под человеком всерьез пошатнулось кресло, а эти молокососы нагло разгуливают у него под носом с награбленным добром. Раскрытие этого грабежа Михалычу будет очень кстати: можно тыкать его в нос проверяющим, делом доказывая, что старую гвардию еще рано списывать в запас. К тому же Михалыч для нашего района был почти идеальным начальником милиции, и менять его на кого-то другого никто не хотел. В итоге вопрос встал следующим образом: или три пацана идут на свой первый срок, или нам ставят другого начальника милиции. Разумеется, все понимали, что Михалыч важнее и его надо сохранить. Так что моим корешам предстояло принести себя в жертву общему благополучию. Я уже уныло представлял, как буду возить им передачи, а остальные обсуждали, чем можно помочь семьям пострадавших за благое дело. И в этой тоскливой ситуации на сцене появился Счастливчик.

Это прозвище в наших краях было весьма распространенным, но вовсе не потому, что у нас было много везучих и счастливых людей. Напротив, Счастливчики все как один были уродливыми и убогими, обиженными богом и людьми. Такое прозвище получали дети, которые по законам медицины должны были умереть еще до рождения, но по капризу судьбы все-таки появлялись на свет. С трудом извлекая маленькое тельце из утробы матери (которая обычно бывала запойной пьяницей), врач удивленно восклицал: «Надо же, живой. Счастливчик!».

Лично я знал пятерых Счастливчиков, и это были кривые во всех смыслах создания. Покалеченные судьбой еще до рождения, они не находили себе места в этой жизни. Люди сторонились их, справедливо считая, что ни на что хорошее человек по прозвищу Счастливчик не способен.

Таким же изгоем был и этот Счастливчик, который в тот вечер заявил, что берется договориться с Михалычем и вытащить приятелей Алекса из-за решетки. Скажу честно — мы давно так не смеялись. Накопившееся напряжение выходило из нас безудержным хохотом, и мы никак не могли успокоиться. Но Счастливчик не унимался и все бубнил, что может сделать так, чтобы всех выпустили, и чтобы Михалычу ничего за это не было. Было в его решимости нечто настолько жалкое и человечное, что мы наконец угомонились и спросили его, каким образом он собирается разрешить ситуацию. Скривив свою и без того кривую рожу, Счастливчик сказал, что это его дело. Ему нужна только бутылка водки. Поухмылявшись на этот счет, мы все-таки выдали ему бутылку, с которой он удалился, сообщив, что вернется к утру.

План Счастливчика был дебилен, как и он сам. Он собирался выиграть свободу ребят у Михалыча в покер, до которого наш начальник был большой охотник. Нет, Счастливчик не был шулером и даже плохо знал правила покера. Ему просто нечего было терять. Год за годом он жил, ожидая, когда же жизнь начнет меняться к лучшему, но все становилось только хуже и хуже. Ни друзей, ни денег, ни женщин. Но в нем бродили еще какие-то мечты, и он был готов поставить на кон свою никчемную жизнь, лишь бы заслужить хоть немного внимания и уважения. Говоря про жизнь, я не преувеличиваю — он собирался играть с Михалычем на собственную голову.

Все знали, что Михалыч еще сидит в отделении и пьет в одиночестве ром. Счастливчик явился к нему с бутылкой водки в обнимку и не был расстрелян на пороге просто потому, что Михалыч долго не мог найти пистолет. Пока он шарил по столу в поисках оружия, Счастливчик успел усесться напротив, выставить на стол бутылку водки и заявить, что пришел играть в покер на свободу трех пацанов, сидящих в камере. Михалыч наконец нашел пистолет.
— Шлепнуть тебя, гниду, — наставив пистолет на Счастливчика, прошипел Михалыч.
Счастливчик заглянул в черное дуло.
— А покер? — спросил он.
— Ты этот, как его, дурак, что ли?! — взорвался Михалыч. — Ты вообще куда пришел? Ты к кому пришел? Какой покер? На какой хер ты мне нужен?
— Давай сыграем, — сказал Счастливчик. — Моя жизнь против них.
— Какая, в жопу, у тебя жизнь?
— Никакой. Давай сыграем.
Михалыч кинул пистолет на стол, привстал, покрутил головой и широко развел руками, словно говоря кому-то: «ну ты видишь, в каком говне приходится существовать?!». Плюхнувшись обратно в кресло, он бессильно посмотрел на Счастливчика.
— Ну что тебе от меня надо, убожество?
— Смотри, — Счастливчик наклонился через стол к Михалычу, тот брезгливо отшатнулся. — Вот у тебя там три пацана. За грабеж, да? Давай мы с тобой сыграем. Если я выиграю – ты их отпускаешь. Если проиграю – бери меня и делай, что хочешь.
Михалыч взял со стола бутылку рома, возвел глаза к потолку и присосался к горлышку. Под жирным подбородком заходил вверх-вниз кадык. Оторвавшись от бутылки, Михалыч утер рот и спросил:
— Ты это, соображаешь вообще? Зачем ты мне, это самое, нужен? Бери его… Да куда мне тебя брать-то?
— Н-ну, — Счастливчик не был готов к этому вопросу. — Ну посади меня вместо них, чего уж тут.
— На кой черт? У меня тут групповой разбой, а ты, это самое, один. Статья другая, шороху меньше. Да и на суде тебя еще отпустят небось, как этого самого, невменяемого. Ты ж явный дебил.
Почувствовав, что диалог худо-бедно завязался, Счастливчик осмелел и открыл свою водку. Глотнув из горлышка вдохновения, он предложил:
— А если я пойду банк ограблю? Или там убью кого-нибудь?
— Ты?
— Ну а что? Пойду грохну охранников в банке, возьму пару миллионов, ты меня с поличным, в газетах — ограбление века, тебе медаль или там бутылку.
Михалыч не выдержал — заржал.
— Грохнет он… банк возьмет…. — сквозь слезы выдавливал он.
Отсмеявшись, Михалыч достал стакан, налил рому и подтолкнул Счастливчику. Тот благодарно опрокинул ром и крякнул, делая вид, что оценил букет.
— У тебя оружие-то есть? — спросил его Михалыч. — Или ты в банке охранников из письки своей недоделанной перестреляешь?
— А оружие я у тебя украду. Типа пришел к тебе, дал по голове бутылкой, пистолет взял и ушел. А что? Вот лишнее преступление будет, у тебя тоже раскрываемость вверх пойдет.
Михалыч замотал головой.
— Больной ты все-таки. Это какой же я мент, если я тебе, это самое, позволю у себя пистолет украсть? Да меня после такого под суд и в лес, землянику от ежей охранять.
— Ну ножом их можно, — неуверенно предложил Счастливчик.
— Ты этих охранников видел? Пока ты свой ножик достанешь, в тебе уже пять пуль сидеть будет, и все это самое, несовместимые с жизнью. И похоронят тебя, как явного самоубийцу.
Они выпили еще по одной, каждый из своей бутылки.
— Вообще-то у меня есть ствол неучтенный, — сказал Михалыч. — Только в банк тебе с ним соваться все равно не стоит. Ты ж и стрелять толком не умеешь.
— О, придумал! — вдруг дернулся Счастливчик. — У нас под городом есть дом престарелых. Там охраны никакой. Приду туда с пистолетом, перестреляю старушек. Их и не жалко. А ты типа маньяка поймаешь. В газетах — преступление века, все такое!
— Хм….
Они снова выпили.
— Дом престарелых, говоришь, — задумчиво протянул Михалыч. — У меня там эта самая, теща чалится.
— Во! — обрадовался Счастливчик. — Хочешь, я твою тещу завалю? В виде бонуса!
Михалыч пожевал губами, и потом ответил строго:
— Нет. Пусть уж бог решит, когда ей помирать.
— Ладно, твою тещу оставлю, ее валить не буду.
— Да нет, — пояснил Михалыч. — Ты специально в нее не это самое, не стреляй. Вот если случайно зацепишь — значит, воля божья. А не попадешь — стало быть, рано ей еще к богу.
Оба замолчали, слегка потрясенные тем, как предстоящая кровавая бойня вдруг обернулась божьим промыслом. Залив душу водкой и ромом, они продолжили прения.
— Значит, так, — деловито сказал Счастливчик. — У тебя там их трое в камере, значит, я тоже трех старух валю, правильно? Так что все по-честному — ты троих ставишь, и я троих. Играем?
— Ну… ладно, — махнул рукой Михалыч и достал карты. — Играем.
Жизнь трех старух Счастливчик проиграл за две минуты.
— М-да, — недовольно пробурчал Михалыч. — Хреновый ты это самое.
Счастливчик допил остатки рома и сказал:
— Ставлю еще трех старух!
Михалыч достал из сейфа очередную бутылку и раздал карты.

К утру Счастливчик проиграл две сотни стариков и старух, а также трех кухарок, сестру-хозяйку и вахтера. В общем, ему предстояло уничтожить всех живых на территории дома престарелых. В окно заглянул рассвет, а в душу Счастливчика постучалась черная ночь.
— Ну что, — сказал он безнадежно. — Где там этот твой ствол, как его, неучтенный? Давай его сюда. Пойду я, чего тянуть.
Михалыч достал из сейфа очередную бутылку и разлил ром по стаканам. Не чокаясь, опрокинул сам и придвинул стакан тоскующему Счастливчику. Тот помотал головой.
— Дурак ты, — весело сказал Михалыч. — Киллер хренов. Чего там тебе, пацанов этих надо? Да забирай их к чертовой матери. Иди, бери их! Пусть открывают, скажи — Михалыч приказал! И без них это самое, проживем. Ну не старух же мочить, в самом деле.
Счастливчик сидел, открыв рот, еще не понимая, что первый и последний раз в жизни он оправдал свое прозвище и ему повезло, ему досталось счастье.
— Иди, дурачок, — смеялся над ним Михалыч. — Если уж ты, кретин и дебил, пришел решать проблему, за которую серьезные люди не брались, то мне уж сам бог велел со своими делами разобраться.
Михалыч уже стоял с бутылкой в руке на фоне бьющего через окно солнца и напоминал фигуру милицейского бога. Он смеялся и кричал в лицо несчастному Счастливчику:
— Я тебя запомню, убогий, я у тебя в долгу теперь! Теперь если мне херово станет, тебя звать буду. И ты придешь, и ты мне опять докажешь, что все херня в жизни, и даже такой выкидыш, как ты, жить и побеждать может! А теперь иди, и скажи всем, что ты победил Михалыча!

Глупо описывать, что было в баре, когда на рассвете Счастливчик привел туда трех неудавшихся преступников, отпущенных Михалычем на волю. Так же глупо описывать, насколько поднялся из-за этого случая авторитет Михалыча, и какими почестями и уважением стал пользоваться Счастливчик. Помню только, как Женька спросил в то утро:
— А что это за мудака вы за нами послали?
И сразу несколько человек ответили ему в унисон, не сговариваясь:
— Сам ты мудак!

Бетти Ланкастер

Wed, 30 Sep 2009 14:43:16 GMT

Я так никогда и не узнал, почему ее звали Бетти Ланкастер. Странное красивое имя совершенно не вязалось с этой огромной нескладной девчонкой. Она была уродлива, а имя ее было красиво.

Конечно, само имя Бетти нас не сильно удивляло. У многих из нас в свидетельстве о рождении были записаны самые странные имена. Наши отцы любили покуражиться спьяну, а еще могли проиграть имя своего новорожденного ребенка в карты или в кости. В итоге девочек называли мужскими именами, а мальчиков – женскими. Это в лучшем случае. Могли назвать в честь любимого кабака или вообще взять первое попавшееся слово. Например, моего лучшего друга детства Женьку в действительности звали Жан-Христофор-Мария-Светофор, а у моей первой женщины Аллы в паспорте было написано Аббревиатура. Впрочем, такой порядок установился давным-давно, ведь и отчества у нас были соответствующие. Так что наши отцы просто отдавали дань традициям.

Но дело в том, что Бетти не было ее настоящим именем. Говорили, что на самом деле ее звали Борис, и Бетти – просто женская версия этого имени. Еще говорили, что у нее вообще не было имени, потому что трое ее отцов не смогли решить, как же назвать ребенка. Кто именно из этих троих был ее настоящий отец, никто не знал, да и неинтересно это было никому. Мать Бетти была отпетой блядью и жила с тремя опустившимися алкашами в убогой квартире, куда она приводила случайных клиентов. В принципе отцом Бетти мог быть и один из этих клиентов. Но, глядя на уродство Бетти, все сходились во мнении, что ее отцами были именно трое сожителей матери. Вполне логично было объяснять ее неимоверную безобразность смешением трех сперматозоидов в одной яйцеклетке, а не алкоголизмом и неисчислимыми половыми болезнями матери. Через годы, когда ее имя стало знаменитым и о ней рассказывали на всех углах, то обязательно упоминали о трех отцах. Этот факт стал неотъемлемой частью легенды о Бетти Ланкастер.

Наличие трех отцов было единственным, в чем мы завидовали Бетти. Нам казалось, что иметь троих отцов, которые пьют, воруют, бьют тебя и мать – это втрое лучше, чем иметь одного такого же. Справедливости ради надо признать, что били Бетти нечасто. И матери, и отцам было противно даже подходить к этому ребенку, к тому же она была настоящим зверенышем и уже в самом раннем возрасте давала своей родне достойный отпор. Во дворе ее тоже старались не задевать, потому что она быстро переросла всех сверстников и в десять лет спокойно могла расправиться с тремя здоровыми парнями. В тринадцать лет в ней было почти два метра роста и сорок четвертый размер ноги. У нее была огромная голова и маленькое лицо, рыже-черные волосы росли какими-то пучками, оставляя обнаженной часть черепа, руки и ноги были непропорционально короткими, но невероятно сильными.

Каким образом к имени Бетти присоединилась фамилия Ланкастер, никто не знал. Как-то я спросил об этом у своей бабушки, которая знала практически все, что происходило в нашей округе, но и она не смогла ответить. Бабушка лишь припомнила, что до определенного возраста это страшилище звали просто Бетти, а потом стали называть Бетти Ланкастер. Подумав еще немного, бабушка отвесила мне крепкую затрещину и сказала, что меня должны интересовать нормальные девки, а не выблядки, которые хуже дворовых собак. Нормальные девки меня, безусловно, интересовали, и еще как. Но, как ни странно, первой женщиной, которую я увидел голой, была именно Бетти Ланкастер.

Мне тогда было лет девять. Во дворе собралась обычная компания мальчишек и девчонок от двух до четырнадцати лет. (После четырнадцати лет наступает уголовная ответственность и подростки не шатаются по дворам, где их может легко накрыть милиция.) Началось все со слов одной из старших девчонок, которая заявила, что Бетти Ланкастер на самом деле мужик. Эта мысль показалась нам очень занятной. У Бетти действительно не было никаких признаков пола, и мы просто привыкли считать, что она девчонка, но явных доказательств этому не было. Обсуждение разрасталось и очевидным образом дошло до оскорблений в адрес Бетти Ланкастер, которая, как обычно, играла сама с собой в ножички где-то в углу двора. Особенно усердствовали старшие девчонки, которым очень хотелось вычеркнуть эту страшилу из списков прекрасного пола. Какое-то время Бетти Ланкастер не обращала внимания на то, что кричат ей с безопасного расстояния девчонки. К оскорблениям, в общем, Бетти привыкла, но в этот раз они задели какую-то опасную струну. Эта струна лопнула, когда одна из девчонок выкрикнула со смехом: «да у нее там вообще ничего нет, она не баба и не мужик, она просто никто!». Тогда Бетти Ланкастер спокойно встала и, глядя в глаза этой девчонке, сняла с себя кроссовки, футболку, а затем и штаны с трусами, представ перед нами в чем мать родила. Воцарилось мертвое молчание. Бетти Ланкастер, безусловно, была женщиной, о чем ярко свидетельствовала ярко-розовая щель у нее между ног, поросшая рыже-черными волосами.

Впоследствии я видел сотни обнаженных женщин, но только голую Бетти Ланкастер я запомнил навсегда, и это воспоминание не вытравить из памяти. Это было ослепительное, оглушительное уродство. Мы уже давно привыкли к виду Бетти Ланкастер в одежде, но увидеть ее голой было все равно что увидеть в первый раз и заново осознать, насколько же она безобразна.

Молчание длилось недолго. Все так же обнаженная, Бетти Ланкастер подошла к оскорбившей ее девчонке и без всяких предисловий ударила ее кулаком в зубы. Брызнула кровь, грохнулось об землю тело, но Бетти и не думала останавливаться. Обнаженное чудовище стало носиться по двору за всеми обидчицами и втаптывать их в землю. Стоял дикий ор и визг, девчонки пытались скрыться на улице или в подъездах, но Бетти, казалось, обрела сверхъестественные способности и не давала уйти никому. Пацаны даже и не думали вмешиваться в бабские разборки и только хохотали, глядя, как голый монстр ломает очередной жертве руку и выбивает с крошками зубы.

Много лет спустя мне часто встречались женщины в публичных домах, которые горделиво показывали какой-нибудь шрам и говорили: «Это оставила мне сама Бетти Ланкастер!». Им казалось, что таким образом героическая фигура Бетти Ланкастер бросает на них свой отблеск. Впрочем, к тому времени это упоминание действовало только на клиентов постарше. Молодежь знать не знала, кто такая Бетти Ланкастер, у них были свои герои.

В больницу тогда попали два десятка девчонок, но никаких последствий для Бетти Ланкастер это побоище не имело. Все, от родителей пострадавших до начальника отделения милиции, сходились во мнении, что избиение было вполне заслуженным. Бетти никому не делала зла, а оскорбили ее очень серьезно. Начальник отделения по этому поводу высказался прямо: «Скажите спасибо, что она нож не взяла, а ведь могла». И все были искренне благодарны Бетти Ланкастер за то, что она не воспользовалась ножом, с которым играла в тот момент. А через год пришли Белые Люди.

Накликал их один из отцов Бетти Ланкастер. То ли он распустил язык, где не следовало, то ли ограбил не того человека, то ли натворил еще что-то неправильное, сейчас это уже неважно. Важным было то, что к нам нагрянули Белые Люди. Половина жителей в панике бежали огородами в самые дальние овраги, а оставшиеся заперлись в квартирах и старались не дышать слишком громко.

Белые Люди молча вошли в квартиру, где жила Бетти, так же молча прошли по комнатам и свели всех, кого нашли, в гостиную. Улов был небогатым – трое отцов и мать Бетти, два пьяных мужика, про которых никто не мог сказать, кто они такие и откуда взялись, и сама Бетти Ланкастер. Весь этот сброд, дрожа, покорно ждал, что с ним сделают. Белые Люди некоторое время молча осматривались. В своих ослепительно белых костюмах они смотрелись дико в этой загаженной гостиной, где половина мебели была поломана, вторую половину давно пропили, где пол явно служил и постелью, и туалетом, где оконные рамы уже много лет назад безнадежно перекосились и навсегда замерли в полуоткрытом положении, где абсолютно все кричало, что здесь нельзя жить. Однако здесь жили.

Белые Люди задали вопрос, ответ на который был очевиден: «Оружие, драгоценности, наркотики, предметы искусства есть?». И мать, и отцы Бетти были так напуганы, что ответить сразу не смогли, и вопрос был повторен все тем же скучным казенным тоном. «Оружие, драгоценности, наркотики, предметы искусства есть?». Один из отцов, сглотнув комок, начал было говорить, но вдруг из угла раздался громкий голос Бетти Ланкастер: «Предметы искусства? Есть!». Под ошарашенными взглядами присутствующих она вышла на середину комнаты и повторила: «Есть предметы искусства!». Она подняла руки над головой, застыла на мгновение, потом резко оттолкнулась одной ногой и закружилась волчком на другой, все повторяя и повторяя свое фуэте, то вытягиваясь в струнку, то разводя руки в стороны, но не останавливаясь ни на секунду.

Это было невероятное зрелище. Наверное, такое же впечатление произвел бы танцующий крокодил или бегемот. Самое безобразное создание нашего города в самой убогой комнате нашего города выделывало практически идеальные балетные пируэты. Ее публикой были палачи и люди, для которых самой большой ценностью является бутылка водки.

Удивительный спектакль оборвался на второй минуте. Один из Белых Людей достал пистолет и выстрелил в танцующую Бетти Ланкастер. Она рухнула на пол, из-под тела стала медленно растекаться кровь, добавляя новый цвет в грязную гамму старого паркета. Белый Человек убрал пистолет и сказал раздраженно: «Ни хрена у них нет». И они ушли, оставив мертвую Бетти Ланкастер, ее пропащую мать, трех отцов и двух неизвестных пьяниц.

Я так никогда и не узнал, почему ее звали Бетти Ланкастер. Иногда я думаю, что история девочки с другим именем была бы не такой красивой. Меня тоже убили, как и Бетти Ланкастер, но моя история все-таки оказалась дольше, чем у нее. Мне есть о чем рассказать.

Wed, 12 Aug 2009 08:28:08 GMT

Перед въездом в очередную деревню он привычно сбросил скорость до ста. По сторонам замелькали темные избы, перемежающиеся новыми кирпичными домами. Впереди по обочине ковылял пьяный мужичок - типичное дополнение к пейзажу. Диск в магнитоле перешел на следующий трек, из динамиков полился низкий грозный голос: lay beside me, tell me what I’ve done... Он с удовольствием сделал погромче. Пьяного мужика вдруг вынесло на дорогу, он резко затормозил, вильнул рулем, машину кинуло в сторону, мужика опять шатнуло - навстречу машине – потом пьяного повело в сторону разделительной и они как-то разминулись. С-сука, - хрипло сказал он, перехватывая руль мгновенно вспотевшими ладонями. Дорога впереди делала крутой поворот, и он только успел заметить в зеркале, как мужик грохнулся на колени посреди встречной полосы, повалился на бок и смешно засучил ногами, безнадежно пытаясь встать. Хорошо, что на встречной машин нет пока, подумал он мельком. Повернув, он понял, что встречный поток держал светофор, который как раз переключился на зеленый и навстречу ему, рыча, неслась вереница машин, резко набиравших скорость. Лежащего на дороге пьяного они за поворотом не видели. Он моргнул пару раз дальним светом и летящий навстречу поток стал сбрасывать скорость. Может, успеет этот алкаш подняться, кто знает. Он миновал последние дома этой забытой богом деревни и нажал на газ, подпевая несущемуся из динамиков голосу: cause you’re unforgiven too!..

Wed, 29 Jul 2009 10:54:47 GMT

Жирный лес встал на пути черным грозовым облаком, горькая травянистая колея вонзилась в него волнистой молнией. Темный ветер покусывал деревья за ветки и лохматил высокую траву. Алеша застыл на пороге леса, не в силах войти в в это страшное царство природы.
- Папа-а… - безнадежно протянул он.
Ветер нагнул стоящие вдоль дороги деревья пониже, чтобы они смогли рассмотреть плачущего в темноте мальчика. Деревья заскрипели удивленно, а затем разогнулись, открывая проход. Тугой ветер ударил в лицо и просушил слезы, но потом вдруг зашел со спины и нетерпеливо подтолкнул к лесу. Алеша, тонко дрожа, шагнул по ковылю, примятому какой-то большой машиной, совсем недавно ушедшей вперед. Знакомый орешник на краю леса залопотал что-то хлопотливо, пытаясь предупредить, но Алеша уже прошел меж двух капитанских елей, стороживших вход в лес. За его спиной строгий ветер нагнул непослушный орешник почти до земли и подержал так немного, показывая, кто здесь настоящий хозяин.

Паша дернулся во сне, застонал и открыл глаза. Полежал немного, вспоминая сон, потом нашел глазами часы. Половина третьего ночи. Паша откинул одеяло, встал и пошел на кухню. Не включая света, напился прямо из чайника. Постоял у окна, в очередной раз думая, что это ненормально – видеть во сне текст. Да, он любил слова, получал огромное удовольствие от изящного языка русских классиков, наслаждался свежими метафорами и оборотами, в изобилии рассыпанными по страницам великих писателей. Но сам он не умел и не мог писать. Он был читателем и ценителем, но никак не писателем и творцом. Это он знал про себя точно. Иначе не стал бы программистом, а пошел в литинститут или на филфак.
Но иногда ему снились тексты. Только тексты – и ничего больше. Слова в этих снах выстраивались в красивые, осязаемые фразы, и из слов рождались обрывки каких-то непонятных историй. Приснившиеся фразы застревали в голове на несколько дней, напоминая о себе, как привязчивая мелодия.
Паша вдруг подумал, что уснуть будет сложно. Очень хотелось узнать, что же было дальше с мальчиком Алешей, который вошел в «жирный лес» между «двух капитанских елей». В конце концов, решил он, почему бы не попробовать? От этого решения внутри все сжалось в тревожно-сладком предвкушении.
Он включил компьютер, открыл новый файл. Набрал в грудь воздуха и напечатал:
«Жирный лес встал на пути черным грозовым облаком, горькая травянистая колея вонзилась в него волнистой молнией.»

Как родному

Thu, 23 Jul 2009 10:06:38 GMT

Сейчас полюбили ставить на телефоны вместо гудков всякую херню. Звоню с утра помощнице, а мне в ухо льется голос Максима Леонидова: "...ну хватит пить, родной, ну сколько можно делать из ночи день?". Похоже, боженька наконец решил поговорить о моем поведении.

Thu, 28 May 2009 15:21:50 GMT

Метро коллапсировало. «Поезда ходят с увеличенным интервалом, пользуйтесь наземным транспортом» - уныло гудел голос из динамиков. Толпа, как пена, заполняла все пространство, не оставляя свободным ни одного клочка. Сергею уже не хватало места для ног, он с трудом сохранял равновесие. Падать все равно было некуда, вокруг была плотная живая масса, дышащая и негодующая. Наверное, такие же ощущение испытывает жертва удава, когда ее неумолимо сжимает кольцо тугой мерзкой плоти, и нет никакой надежды вырваться. Он проклинал все на свете. Проклинал себя, что не догадался пять минут назад достать телефон и предупредить Ленку, чтобы не спускалась в метро – теперь было невозможно даже шевельнуть прижатыми к телу руками; проклинал Ленку, которая назначила встречу на станции – «а вдруг на улице дождь будет»; проклинал ее романтизм – ну какого черта мотаться по свиданиям, когда можно просто пойти заняться сексом; проклинал метрополитен, весь этот город и лично лысого мэра, проклинал матерей, которые нарожали столько людей, что теперь не вздохнуть в самом прямом смысле слова. Под сводами раздался мелодичный перелив. Из туннеля надвигался поезд. Толпа заворочалась, сжалась и толчками стала сдвигаться к краю перрона. Кольцо, сжавшееся вокруг, стало еще теснее, хотя это казалось просто немыслимым. Это черная дыра, мелькнуло в голове Сергея, там материя сжимается и сжимается, атомы упаковываются друг в друга, и здесь то же самое. Толпа между тем волокла его к краю перрона. Он стал сопротивляться, но все усилия были бесполезны. Люди вокруг тоже почувствовали приближение к краю пропасти, кто-то орал хриплым голосом, кто-то брыкался, лягался, и Сергей не отставал от всех. Но, видимо, он это делал хуже остальных и вот уже человеческий водоворот вынес его к самому краю платформы, казалось, кто-то специально вцепился ему в спину и не давал уйти от края, вокруг выли дикими голосами… Из туннеля раздался истошный гудок поезда. Сергей взвыл в бешенстве, задергался, спасая свою жизнь, чувствуя, что через мгновение рухнет вниз, на рельсы, но было не от чего оттолкнуться, не на что опереться, чтобы вжаться в толпу поглубже. Впереди была только пропасть, и тогда он схватил руку, упиравшуюся ему в спину, потянул на себя, извернулся и вышвырнул навстречу поезду чужое тело, оттолкнувшись от него и освободив себе место на платформе. Рев поезда и визг тормозов заглушил вой и крик стоящих на платформе. И в последнюю долю секунды перед тем, как туша поезда накрыла лежащего на рельсах человека, он увидел, что швырнул вниз Ленку, которая все-таки пришла на это свидание и сейчас глядела на него с черных шпал своими бездонными глазами.

Дом как дом

Thu, 21 May 2009 13:12:45 GMT

Дом был как дом – три окна в резных наличниках, низкая двускатная крыша, почерневший от времени мощный сруб, небольшой палисадник с чахлыми розами. Олег зевнул и спросил:
- Сколько?
Старик важно огладил бороду и ответил:
- Ну, сто тысяч он всяко стоит.
- Дед, ты что, вместе с бабкой своей дом продаешь? За такие деньги можно всю вашу деревню скупить.
Старик ухмыльнулся.
- Нет, бабку я тебе не отдам. А насчет всей деревни... Ну-ка, пойдем.
Дед двинулся по заросшей ковылем дороге, Олег пошел следом, зевая на ходу. У соседнего дома старик остановился.
- Это Ждановых дом. Бабка Наталья, дочка ее Марья и две внучки – Анька да Светка. Бабка старая уже, сам понимаешь, дочке сорок с хвостиком, баба ядреная, заводная. Внучкам еще двадцати нет, сочные девки, как антоновка.
Олег поднял бровь:
- И что?
Оставив вопрос без ответа, дед пошел дальше. У следующего дома бросил на ходу:
- Тут Сашка черножопая живет, тридцать пять ей.
- Почему черножопая? – удивился Олег.
- С негром в городе жила, вот и стала черножопой, - лаконично пояснил старик.
Поднялись на пригорок, откуда открывался вид на всю деревню. Дед стал показывать рукой:
- Вон в том доме сестры Алябьевы – обеим под сорок, круглые, как бочки. Там Куприны, мать с дочкой. Мамаша сука та еще, а дочка хороша, ягода-малина, пизда-долина. Дальше Люська Толстова, сиськи шестой номер, пятерней не ухватишь. Потом Иванова старуха, ну это неинтересно, она уже и как подмываться забыла. Там Светка долговязая, готовит вкусно и в кровати не дура.
Старик продолжал разматывать длинную нить женских имен и фамилий. Спать Олегу уже не хотелось.
- Погоди, дед. А мужики-то в деревне есть?
- А как же. Целых двое – мы с тобой. Только я-то старый уже, мне тут больше делать нечего, а ты мне сто тысяч за дом платить не хочешь, вот и уедешь, как дурак, а бабы неебаные останутся.
Олег пристально посмотрел на деда. Тот сделал неприличное движение и ухмыльнулся.

Через час, когда джип Олега скрылся из виду, довольный дед направился в магазин. Купленный ящик водки он отволок на берег пруда, где скрывались в тени плакучих ив три десятка мужиков. Удачную сделку отмечали до утра.

Хочу быть писателем

Fri, 15 May 2009 12:25:57 GMT

Хочу быть писателем. Хочу сидеть в огромном кожаном кресле у бескрайнего письменного стола, заваленного кипами бумаг и книг, побалтывать в бокале благородный коньяк, стряхивать нарастающий столбик пепла с пухлой сигары, смотреть в окно на кудрявую молодую листву и задумчиво говорить:
- Не пишется…

Tue, 12 May 2009 13:54:52 GMT

День рождения генерального директора выпал на пятницу. Отмечали в офисе, по давно отлаженному сценарию. Стол в переговорной накрыли колбасой, сыром и водкой. Менеджеры строили глазки секретаршам, те метали амурные стрелы в красавца финансового директора. Именинник успел сказать несколько слов между первой и второй, потом захмелел, стал поздравлять со своим днем рождения всех присутствующих здесь дам, был взят под стражу супругой и увезен к давно потухшему семейному очагу. Застолье взял в свои руки коммерческий директор. Он произнес несколько тостов о достоинствах сотрудников, упорно глазея при этом на оголенные достоинства секретарш. К восьми часам коллектив разбился на группы по интересам. Программисты играли с девочками из рекламного отдела в бутылочку, которую периодически приходилось менять на полную. Бухгалтерши, при взгляде на которых вспоминалось выражение «корпусная мебель», гадали на картах. Выпадали проводы в дальнюю дорогу, пустые хлопоты и большие траты. Бухгалтерши дружно стучали по столу и трижды плевали через плечо в стакан завхозу. Лучший менеджер по продажам, балагур и озорник, домогался к трем женщинам сразу. Все три были согласны, но хватило его только на одну, которую он шумно отымел в кабинете генерального. Охранник, пьющий водку перед мониторами видеонаблюдения, предвкушал хорошую прибыль. Сто долларов за копию записи и пятьсот за то, чтобы стереть неугодные эпизоды. Стирать он, конечно, ничего не собирался – кто ж будет резать дойную корову. Робкая девочка из отдела логистики, икая, спросила у сисадминов, что означает «уронить сервер». Результат был предсказуем: ее отвели в серверную и показательно уронили на пол пару серверов. В благодарность за столь наглядное объяснение девочка станцевала полноценный стриптиз, который принес ей двенадцать рублей мелочью. В десять часов в офис ввалилась шумная компания отпускников, которые должны были час назад улететь в Турцию. Их не пустили в самолет, сказав, что такие алкоголики являются национальным достоянием и не могут быть отпущены за границу. Эту шутку таможенников они повторили раз сорок, за что и получили по морде ноутбуком финансового директора. Несомненным украшением вечера стал половой акт, залихватски исполненный ведущим дизайнером с одной из секретарш прямо на столе в переговорной. Оставшиеся в сознании сотрудники встретили этот перформанс аплодисментами и вполне уместными криками «горько!». По окончании представления завхоз высунулся в окно и страстно завыл на огромную багровую луну. Около часа ночи лучший менеджер по продажам, балагур и весельчак, зашел в дальнюю комнату, посмотрел в темное окно, прислушался к доносящимся из коридора песням и воплям, выдернул из ближайшего компьютера сетевой кабель, с третьей попытки закрепил его на оконном карнизе, и, икая, повесился. Поминки назначили на среду. Отмечать решили в офисе, как обычно.

Thu, 07 May 2009 15:51:04 GMT

Как обычно, звонок раздался, когда Миша был у кофеварки. Заслышав далекую телефонную трель, он поспешил по коридору к своей комнате. Подойдя к столу, он плюхнулся в кресло, снял трубку и услышал короткие гудки. Черт, на полсекунды опоздал, ну ладно. Миша положил трубку и пошел обратно. Чашка была уже полна. Угольное озеро кофе обрамляла туманная пенка молока, от чашки шел ароматный парок. Снова зазвонил телефон. Миша поперхнулся и обрызгал свежим кофе брюки. Надо же так удовольствие испортить! Миша поставил чашку и направился в комнату, пытаясь по дороге отчистить брюки. Разумеется, телефон смолк, как только он вошел в комнату.
Третий раз телефон зазвонил, когда он стоял около раковины и пытался отмыть пятна кофе от брюк. Не реагируя, Миша продолжал оттирать черные разводы. На седьмом или восьмом звонке он все же выключил воду и предельно неторопливо направился к комнате. Телефон не унимался. Миша размеренным шагом подошел к столу, уселся, поддернув брюки, прочистил горло и снял трубку ровно посередине очередного звонка. Трубка молчала – не было ни голосов, ни гудков.
- Алло, - строгим голосом сказал он.
Трубка запикала короткими гудками. Миша, сжав зубы, чрезвычайно аккуратно положил ее на место. Какое-то время он сидел, выжидающе глядя на телефон, потом поднялся и медленно пошел к выходу из комнаты. В дверях не выдержал, оглянулся. Подлый аппарат молчал. Он молчал, пока Миша шел по коридору, пока выливал остывший кофе в раковину и снова заряжал кофеварку. И только когда в чашку ударила первая струйка свежего кофе, белый гаденыш с кнопками опять зазвонил. Миша сорвался с места, всерьез собираясь показать лучший результат на этой двадцатиметровке, но телефон ограничился одним издевательским звонком. Просто звякнул один раз и заткнулся, выродок. Миша по инерции добежал до стола, перевернул телефон и вырвал кабель из его белого брюха.
- Как там было? – спросил он сам себя. – Нескафе. И пусть весь мир подождет!

Thu, 07 May 2009 15:48:50 GMT

Коля подергал дверь еще раз. Закрыто. Ну что ж, - весело подумалось ему, - работа на сегодня отменяется! Заулыбавшись, довольный Коля наподдал на прощание по двери ногой и громко пропел: «Прощайте, скалистыые горы, на подвиг отчизна зовееет!». С той стороны неожиданно отозвался гулкий голос и дверь распахнулась. На пороге стоял Олег – в руке чашка кофе, рот набит утренним бутербродом.
- Фево поефь? – сквозь колбасу сказал он. – Нафтроение хорофее?
Настроение у Коли сразу куда-то пропало.
- А чего закрыто было? – спросил он, проходя внутрь.
- Фамок фломалфя.
Сука-дверь намертво захлопнулась за Колей.

Уважаемые сперматозоиды выпуска 1977 года!

Tue, 31 Mar 2009 20:17:48 GMT

У нас с вами еще около года, чтобы придумать какое-нибудь дикое учение, собрать 12 учеников и парадно сгинуть на кресте где-нибудь в безвизовой для нас стране. Около пяти лет осталось у нас, любезные сперматозоиды, чтобы сочинить роман в стихах, заболеть любовью к красивой женщине и найти повод для смертельной дуэли с подозрительным поклонником этой сраной бабы. Около десяти лет осталось нам, дорогие сперматозоиды, чтобы написать пару тысяч песен, странно похожих на нынешний шансон и безмерно превосходящих этот самый шансон по силе эмоций, а потом умереть во сне. Пять лет назад мы с вами, милые сперматозоиды, упустили возможность послать к чертовой матери свой мертвый офис, начать писать картины, затем свалить куда-нибудь в Океанию, где спокойно умереть то ли просто от желания сдохнуть, то ли от сифилиса.
А если честно, мерзкие сперматозоиды, я бы предпочел, чтобы вас было поменьше. Слишком многие из вас достигли яйцеклетки в достопамятном 1977 году, и слишком немногие из вас имеют другой, реальный, повод для гордости в этом сумрачном 2009 году.
Глядя на вас, глупые сперматозоиды, я понимаю, что эволюция дошла до своего предела - вы вынуждены постоянно изменяться, чтобы противостоять себе подобным (например, сперматозоидам 1987 или 1997 года выпуска). Глядя на себя, я не понимаю, почему за убийство одного лишнего человека у нас так наказывают.

Активный словарь

Thu, 12 Mar 2009 17:00:03 GMT

«Размер активного лексикона у каждого человека соответствует его образу жизни и мышления. Понимаешь, если человек попадает в незнакомую среду, то может испытывать трудности с адекватным выражением своих мыслей. Тогда человек использует для коммуникации невербальные знаки и символы. Как обезьяна, блядь.»

Профессор лингвистики, объясняющий за кружкой пива тему своей диссертации

Летний вечер проник через открытые окна, вытянул тени из углов в центр комнаты и добавил яркости маленькой настольной лампе. Игорь с безнадежным терпением смотрел, как его тень исподволь подбирается к тени Ольги, сидящей напротив. Других прикосновений к ней, видимо, можно было не ждать. Три часа назад он позвонил в ее дверь, морщась от чересчур сильного запаха своего одеколона и сглатывая густую слюну. Теперь он медленно врастал седалищем в дубовое сиденье неудобного стула и ждал, когда же его тень накроет ее. На большее, как было сказано, он уже не надеялся. В голове его неотвязно крутилась только одна мысль – могут ли тени трахаться? Он не искал ответа на этот вопрос, лишь задавал его себе снова и снова, ожидая окончания этой пытки, на которую явился добровольцем.
Безнадежным барьером между ними лежали несколько книг – тяжкие фолианты, написанные давно умершими поэтами. Ольга брала книги, нежно оглаживая старые переплеты, а Игорь снова проглатывал тягучую слюну. Ольга же наслаждалась возможностью высказаться и осознанно обманывала себя, находя ложные признаки внимания на лице этого полузнакомого молодого человека.
- А вот еще, послушай, - Ольга перекинула несколько страниц книги, которую держала в руках и легко нашла нужное место. Слегка повысив голос, она принялась декламировать: – Меж тем у Шекспира острить пропадает охота. Сонет, написанный ночью, с огнем, без помарок, за дальним столом, где надкисший ранет ныряет, обнявшись с клешнею омара, сонет говорит ему… Чеканный слог! У меня просто сжимается все внутри от удовольствия, когда я это читаю. Ты чувствуешь, как захватывает ритм, аллитерации?
Игорь по-лошадиному закивал головой, по-прежнему решая величайшую из загадок – могут ли тени трахаться? Ольга бережно отложила книгу в сторону и взяла другую.
- Знаешь, я как-то раз попробовала посчитать, сколько слов в моем лексиконе. У Шекспира, ты помнишь, было почти тридцать тысяч слов. У меня оказалось меньше пяти тысяч. Правда, лексически русский язык беднее английского, так что будь я англичанкой, у меня было бы семь-восемь тысяч слов.
Тень Игоря наконец-то дотянулась до Ольгиной тени, по-хозяйски нагло войдя на ее территорию. Игорь медленно откинулся на стуле назад – тень его вышла из ее, потом наклонился вперед – его тень снова проникла в ее. Он принялся медленно раскачиваться на стуле, наблюдая за соитием их теней. Ольга же продолжала щедрой рукой рассыпать бисер из сокровищниц мировой литературы:
- А вот и сам Шекспир. Один из сонетов. Мне кажется, это про тебя, - В сумраке было незаметно, как она покраснела: - Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело, Hет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела.
Ольга отложила книгу. Молчание прерывало лишь поскрипывание стула, на котором раскачивался Игорь. Ольга посмотрела на сосредоточенное лицо Игоря, проследила за направлением его взгляда и почувствовала, как кровь отливает от лица.
- Игорь… - позвала она.
Он с трудом отвел взгляд от трахающихся теней и вопросительно посмотрел на Ольгу.
- Знаешь, у меня есть кровать, - сказала она.

Вшивый в бане

Wed, 11 Feb 2009 13:24:16 GMT

Просто мы троечники, Вера, вот в чем дело. Мы расслабленные неудачники, в глубине души считающие, что должны были родиться иными. Мы не идем по жизненной дороге, а тупо шатаемся по неведомой местности, бессмысленно вытаращив плотно закрытые глаза. Наш внутренний компас постоянно врет, и мы говорим себе, что это проклятый Негоро опять подложил под него топор. Только ведь компаса-то и нет – вместо него примитивный барометр, который может лишь хныкать в ненастье и плясать под ярким солнцем.
Вера, мы все в жизни делаем так же, как ходим на работу - со стылым выражением лица и опущенными руками. Мы работаем, чтобы заслужить хорошую жизнь, а хорошая жизнь для нас – это когда не надо работать. Мы заворачиваемся в эту круглую офисную философию, как в одеяло, и спим до конца рабочего дня. Работа для нас, Вера - это сладкое и мучительное забытье, уютная и выматывающая нега, заменяющая душу и разум.
Заблудившись в этой жизни еще до рождения, троечники и не хотят куда-то идти. Они хотят найти оправдание своей жизни, и, разумеется, находят его во всем. Ведь троечники умеют выкручиваться из любых ситуаций, ничего не делая. Для троечников не существует непреодолимых препятствий, потому что они не собираются ничего преодолевать. Жизнь – это большая медленная река, говорим мы друг другу. Мы сидим на берегу этой реки, Вера, и равнодушно смотрим на проплывающий мимо собственный труп.
Троечники-мужчины и троечницы-женщины, Вера, отличаются только в одном. Мужчины считают, что они уже все доказали миру тем, что у них есть яйца. Женщинам вообще ничего не надо доказывать, если рядом с ними маячит какой-нибудь носитель яиц.
Бог для нас – непробиваемое оправдание всего, что мы не делаем в жизни. Жизнь тяжела, говорят Божьи служащие, мы должны утешить людей. Про то, что Бог велел трудиться, почему-то всегда забывают. Но дело в том, что нам нужен жестокий и умный учитель с розгой наизготовку, а не любящая мамка, прижимающая всех подряд к своей давно иссохшей груди. (Дурной каламбур – говорить с Верой о вере, правда?)
Мы троечники, Вера, потому что ничему не учимся. И нет никого, кто бы взял на себя этот дикий и невозможный труд – научить нас хоть чему-то. Да и зачем? Ведь троечники прекрасно справляются со своим предназначением – быть троечниками, и учить их ничему не надо. Нас ведь никто не учил ковырять в носу, но мы прекрасно с этим справляемся. Справимся и с остальными целями в жизни.

Грехи отцов

Thu, 13 Mar 2008 05:37:25 GMT

Когда ему было пять лет, от них ушел отец. Мама была сильной женщиной. Вечерами она тихонько плакала, захлебываясь в подушке. Тогда он ложился с ней рядом, обнимал. По-детски мудрый, желая утешить, он добивал ее вопросом: а папа скоро приедет? Мама отвечала спокойно, вытирая слезы: папа в командировке.
Где-то через полгода мама объяснила ему, что папа больше не будет жить с ними. Он недоумевал – папа ведь к нам приходит – и вынимал у нее сердце. А потом он рвал ее сердце на куски, спрашивая - ведь папа нас любит?
Папа приходил, и это был страшный праздник, потому что мама словно умирала, глядя, как отец уводит его гулять. Они гуляли по выходным, каждое воскресенье. В зоопарках, в музеях, в кино в эти дни почему-то особенно много отцов с детьми.
Потом, когда они возвращались домой, папа заботливо спрашивал маму, как у нее дела, хватает ли денег. Мама с удовольствием улыбалась мертвыми глазами и подробно рассказывала, как они хорошо живут без него. Сын в это время, как правило, был занят очередной игрушкой, купленной отцом.
Ему исполнилось семь, когда в доме появился дядя Саша. Этот веселый мужчина приходил вечерами и оставался ночевать. Дядя Саша умел внушать доверие и сразу ему не понравился. Он дарил какие-то дурацкие игрушки, не то что папа.
Дядя Саша точил ножи, чинил краны, прилаживал на место полки. Папа никогда не занимался такой ерундой.
Потом, когда дядя Саша уже совсем обжил их квартиру под себя, случилась маленькая важная вещь. Дядя Саша обнаружил на верхней полке книжного шкафа фотографию. На снимке папа обнимал маму, они были счастливы, потому что пообещали вечно быть вместе. Дядя Саша укоризненно протянул фотографию маме, та, побелев, схватила ее, чтобы разорвать, но он подбежал, крепкими детскими пальцами вырвал ее из слабых маминых рук, и унес к себе.
Он рос, мама старела, папа старел. Дядя Саша постепенно становился нормальным мужиком. Веселым, располагающим к себе и крепко пьющим.
На его свадьбе были все – и мама с дядей Сашей, и папа со второй женой, к которой он ушел от мамы. Встречать его жену из роддома они тоже пришли все вместе. Много родственников – это хорошо, думал он, глядя, как папа с дядей Сашей обсуждают за бутылкой достоинства своих машин. В это время мама и жена папы хлопотали над младенцем, стараясь не обмолвиться ни словом.
Прошло еще несколько лет. Ему становилось душно с женой, которая всегда умела найти с ним общий язык. Он тяготился семьей, которую создал сам и в которую, казалось, вложил столько небогатой своей души. Встретилась другая, которая не умела в постели радовать, как жена, не умела так слушать и пыталась им помыкать, чего он терпеть не мог. Ему казалось, что он ее по-настоящему любит. Он задумывался, а не уйти ли из семьи.
За советом он пришел к папе – ведь тот когда-то бросил их с мамой, он знает, как правильно поступить в такой ситуации. Отец, который знает все, выслушал его и сказал – сынок, я не знаю, как правильно. А потом добавил - поговори лучше с мамой.
Он рассказал ей. Любящая мать смотрела на него равнодушным взглядом. Потом впервые в жизни попросила сигарету. Закурив, она сказала, глядя мимо его ждущих глаз – все вы одинаковые, любите только себя, а других мучаете.
Когда сын ушел, она пошла в комнату, открыла шкаф и стала рыться в его старых вещах. Наконец нашла ту самую фотографию, где она обнимала его отца. И найдя – нет, не порвала на мелкие клочки – просто выкинула в мусорное ведро.

Wed, 23 Jan 2008 12:11:54 GMT

У меня нет проблем с женщинами. Это у женщин проблемы со мной.

Отмоли, упокой...

Wed, 19 Dec 2007 00:34:43 GMT

Забери эту ночь, в самом деле, уже, Господи.

Sat, 24 Nov 2007 18:39:49 GMT

Все-таки я много курю. У меня зажигалки кончаются за три дня.

Судя по взгляду

Sat, 24 Nov 2007 18:36:41 GMT

Что думать, когда у себя на компе, которому от силы два года, обнаруживаешь эротические фотографии девушки, с которой расстался двенадцать лет назад?
Смотришь, смотришь, разглядываешь это давно уже чужое тело, какие-то маленькие складки на животе, родинку между грудей... И томный, зовущий взгляд. Только он не меня зовет. Я пытаюсь представить восемнадцатилетнего пацана, которого зовет этот взгляд.
Судя по взгляду, пацан закомплексован, прыщав и очень самоуверен. И, судя по взгляду, она считает, что все это у пацана пройдет, когда они поженятся.
Судя по взгляду, пацан ужасно хочет ее трахнуть. И, судя по взгляду, он только что ее трахнул и хочет еще.
Судя по взгляду, пацан считает себя очень умным. И, судя по взгляду, она тоже считает его очень умным.
Судя по взгляду, пацан считает, что они будут жить долго и счастливо. И, судя по взгляду, она с ним согласна.
Судя по взгляду, пацан боится, что она его не хочет. И, судя по взгляду, она боится, что он ее не хочет.
Судя по взгляду, пацан счастлив. И, судя по взгляду, он будет счастлив и без нее.
Судя по взгляду, пацан бросит ее через неделю. И, судя по взгляду, так и будет.

..half-remembered names and faces, but to whom do they belong?..

Wed, 21 Nov 2007 10:25:52 GMT

Спасибо всем, кто поднял лапу у этого забора.

Tue, 03 Jul 2007 05:30:38 GMT

У меня дома семь стаканов. Как раз на неделю хватает. Я, как домой вечером прихожу, сразу стакан коньяку наливаю. И пью весь вечер. Я не алкоголик, нет. Просто коньяк люблю и родину тоже. А на нашу родину как с моего балкона посмотришь, тут же коньяку выпить надо.
Я больше стакана в день не выпиваю. Я ж приличный человек, мне на работу с утра. Я работу свою люблю, в полседьмого на нее просыпаюсь и в семь из дома выхожу. А то пробки, знаете ли, а их я, в отличие от родины и работы, не люблю. А работу я так люблю, что даже недавно попросил зарплату в два раза повысить. Повысили, куда деваться, видят ведь, как я работу люблю.
А вообще, когда на работу в восемь утра приезжаешь, сразу коньяку выпить хочется. Потому что там тоже родину хорошо видно, да и вообще, с утра полезно, говорят. Но мне нельзя, я за рулем. Я вообще люблю за рулем ездить. Машину вот новую купил. Денег нет - так я кредит взял, сейчас это просто. Особенно когда тебе зарплату повышают и ты можешь об том справку принести. Хотя откуда им знать, что я не получать в два раза больше стал, а в два раза больше тратить. Кто коньяк и родину любит, тот понимает, о чем я.
А кроме машины, коньяка, работы и родины, я еще сына люблю. Только он далеко сейчас, но, говорят, скучает. Я ему подарков уже купил, порадовать хочу. Я люблю, когда он смеется. И когда грустит, люблю. И когда играет, и когда спит, и когда на горшке сидит, тоже люблю. Он меня тоже любит, говорит. Я их с женой когда бросал, он мне сразу сказал: «Ты, папа, иди, общайся с другими дядями и тетями, а к нам с мамой не приезжай». Любит, значит - понимает, что папе нужно.
А папе коньяк нужно, машину, работу и родину. Родину особенно, я себя нигде так погано чувствовать не буду.

Десять

Mon, 12 Mar 2007 08:10:39 GMT

У нее были чудесные длинные пальцы. Потом оказалось, что у нее гладкая бархатная кожа, стройные крепкие ноги и упругая грудь. Потом еще оказалось, что сначала ее просто забавляли ухаживания мальчика-гида. А он, бывший скрипач, ставший гидом на этом средиземноморском курорте, влюбился в нее без памяти. Они провели вместе десять дней. Десять дней, прекрасные, как ее десять пальцев. Вот две ее руки, пойдем слева направо:
День первый, мизинец. Знакомство, его восторженные взгляды, ее улыбка и развевающиеся на солнце волосы.
День второй, безымянный. Общая экскурсия, но он рассказывает только для нее, а она зовет его к себе за столик на обеде.
День третий, средний. Она с утра нежится под солнцем на пляже, он рассказывает ей о местных красотах и чудесах – уж об этом-то он рассказывать мастер – она смеется, он несмело гладит ее руку, она смеется опять.
День четвертый, указательный. Вечером они гуляют по городу, он заводит ее туда, где никогда не бывает туристов, показывает ей подпольные мастерские, где делают почти всю одежду известных марок, заводит в самые настоящие притоны, знакомит со своими друзьями, грубыми просоленными рыбаками. Они целуются при третьей звезде.
День пятый, большой. Из постели они вылезают только чтобы поесть.
День шестой, большой. Они не вылезают из постели вовсе, потому что вчера предусмотрительно заказали еды и вина на сутки вперед.
День седьмой, указательный. Изможденные, счастливые, они нежатся у бассейна – добровольная тюрьма из простынь уже стала им тесна. Любой желающий может прочесть по их лицам все – как было хорошо в кровати, в душе, на ковре, на балконе, на кофейном столике, и, главное - как им наплевать на всех окружающих.
День восьмой, средний. Утром они степенно пьют кофе в постели, потом у него экскурсия, на которой она сопровождает его. В обед они на двадцать минут оккупируют туалет в кафе.
День девятый, безымянный. Завтра вечером она улетает. Он с трудом заставляет себя есть, днем, после любви, она шепчет: «Я не смогу без тебя», но смолкает и больше ничего не говорит.
День десятый, мизинец. Она улетает. Он смотрит, как она проходит паспортный контроль, как автобус едет к самолету, как она идет по трапу, как самолет выруливает на полосу, взлетает и растворяется в небе.
Он едет в отель, где она жила - просто так… Портье с улыбкой передает ему записку. Только телефонный номер и мольба: «Пожалуйста!». Он идет на берег моря, долго сидит, глядя на волны. В лучах заката он пишет на другой стороне записки: «Я не смогу без тебя», кладет записку в пустую бутылку, затыкает пробкой и, широко размахнувшись, кидает в воду, разбивая багровый диск солнца, отражающийся в волнах древнего моря.

Маятник

Sun, 21 Jan 2007 11:42:31 GMT

Лежать рядом с ней стало невмоготу. Серега откинул одеяло и сел, свесив ноги с кровати. Она повернулась к нему, погладила по спине и спросила:
- Ну что ты, что?
Он дернул плечом:
- Ничего. Спи.
Серега нашарил на прикроватном столике пачку сигарет. Закурил, выдохнул дым. Она резко сказала:
- Не кури! Это вредно для него!
- А, да…
С сожалением он затушил сигарету. Сидел просто так, чувствуя, как она смотрит ему в спину. Интересно, о чем она думает? Не понять. Да и сам я о чем думаю? А о чем я думал, когда сказал, что меня достали презервативы? Мол, давай так, авось пронесет. Теперь этому «пронесет» уже шесть недель. И что теперь делать – жениться? По залету, ага. После трех месяцев знакомства. Ни квартиры, ни денег, ни перспективы. А с другой стороны – хорошая девчонка. Милая, приятная, легкая, правильная. Секс хороший с ней. Когда-то ведь надо жениться, верно? Но ребенок… Получится, что я не женюсь на ней, а просто стану отцом ее ребенка. А нафига мне это надо? Можно уговорить ее сделать аборт, она согласится, если сильно надавить. Но после этого у нас уже отношения будут не те, это понятно. Ей хочется ребенка, ей хочется семью. Но сейчас она уже любит меня не просто как мужчину, а как отца своего ребенка. И если ребенка не будет, сможет ли она полюбить меня, как до этого? Вряд ли.
Ладно, начнем с другой стороны. Чего хочу я? Я хочу, чтобы рядом со мной была любимая женщина. Которая когда-нибудь родит мне детей. Но не сейчас. А чего я хочу сейчас? Можно просто лечь рядом с ней, обнять, поцеловать, заняться любовью. Это будет означать, что все решено и мы поженимся. И у нас будет ребенок. Можно встать и уйти – это будет означать, что мне не нужен ребенок, и она сделает аборт, и вернется ко мне, наверное… Только все будет уже не так. Так чего же я хочу? Лечь с ней рядом или встать с кровати? Остаться или уйти?
Ситуация в последние дни накалилась до крайности, она требует от него решения, он и сам хочет определенности. Он вдруг понял, что ему очень нравится вот так сидеть на кровати, балансировать на тонкой грани, отделяющей одно решение от другого. Стоять на развилке двух дорог и ни о чем не думать. Выбирать между двумя возможностями. Оценивать два пути. Главное – никуда не идти. Колебаться, как маятник. Он стал тихонько раскачиваться, сидя на кровати, и напевать песню из недавно виденного фильма: «Маятник качнется… сердце замирает… что кому зачтется – кто об этом знает...».

Они пришли с миром

Thu, 21 Dec 2006 06:56:04 GMT

Поглядите на обнаженную женщину. Во-первых, это приятно, а во-вторых, позволяет зримо и ясно понять, насколько мы разные. Вот гладко спускается вниз живот, взгляд проходит строгую полоску волос на лобке, а дальше – все! Там, где вы с детства привыкли видеть нечто, у женщины - ничто. Если, глядя на это ничто, вы еще сохраните способность думать, то постепенно осознаете, что эта разница в физиологии может означать только одно – перед вами совсем другой человек, и вы его никогда не поймете. В этом мире вам дано понять только тех, у кого между ног болтается кусок плоти неопределенной формы. Как у вас. Как у меня.

Серая хмарь декабрьского утра. Дежурный по ОВД курит, разговаривает по телефону и что-то набирает на компьютере. Я уже пять минут пытаюсь привлечь его внимание, но разделяющее нас толстое стекло позволяет ему игнорировать меня с абсолютно чистой совестью. Наконец он поднимает голову и глядит на меня глазами мертвой мыши.
- Здравствуйте, я потерял водительское удостоверение и мне нужна справка об утере, для ГАИ.
- Уйдите отсюда, а?
В его голосе нет злости.
- Скажите хотя бы, кто может дать эту справку.
- Вы мне мешаете. Нет, товарищ полковник, это я не вам, - последняя фраза уже в телефонную трубку.
Я отхожу от стекла и начинаю приставать к проходящим мимо милиционерам со своим дурацким вопросом по поводу справки. Четвертым спрошенным оказывается начальник ОВД. Молча выслушав меня, он заходит к дежурному, дергает его за плечо, показывает пальцем на меня и произносит два слова:
- Какого хуя?
- Есть, товарищ полковник! – молодцевато отвечает дежурный.
Мне дают бланк заявления. Я заполняю его, подхожу к дежурному.
- Уйдите отсюда, а? – говорит он, когда я протягиваю заявление.
Я упрямо смотрю ему в глаза.
- К операм, в 206-ю комнату, - бурчит он и возвращается к своим телефонам.
Комната под номером 206 заперта. Я иду обратно к дежурному.
- Знаете… - начинаю я, но меня прерывает поток брани.
- Где вы ходите? Мне из 206-го звонили, спрашивали, когда вы наконец придете? Вы понимаете, что вы людей задерживаете?!
Я снова поднимаюсь по лестнице на второй этаж и меланхолично думаю, что верующим проще, ведь они могут сказать себе: «бог терпел, и нам велел».
Комната номер 206 по-прежнему заперта. Я стучусь в соседний кабинет, там открыто, двое мужчин играют в шахматы.
- Простите, вы не знаете, в 206-й сейчас есть кто-нибудь?
- Конечно, есть. Мы, например.
- Э… а вы из 206-й?
- Мы не из 206-й, мы в 206-й, - на меня смотрят, как на барана.
Я выглядываю в коридор, вижу табличку с номером 206 на соседней, закрытой, двери.
- Но ведь комната 206 – там, - неуверенно тычу я пальцем.
- Нет, комната 206 – здесь. Мы переехали, так что комната 206 теперь здесь.
Главное – не думать, говорю я себе и объясняю, зачем пришел. Мне дают какой-то бланк и отправляют к дежурному. Железными шагами я направляюсь к дежурному. Я тверд и уверен в себе. У меня все получится, я знаю.
- Я не уйду, пока вы не скажете, кто мне может дать справку, - непререкаемым тоном говорю я дежурному.
Не отрываясь от телефона, дежурный берет листок бумаги, что-то пишет на нем и протягивает мне. На листе написано: «117-221-334». Видимо, это номер его аськи, решаю я после некоторого раздумья, убираю лист в карман и отправляюсь в странствие по отделению. Через полчаса какая-то тетка говорит мне, что справку может оформить мой участковый. Скажи же, кто мой участковый, добрая женщина!
- Вы где живете?
Я называю свой адрес.
- А, ну ваш участковый – Додин Иван Иванович. Вы идите к нему, не бойтесь, он хорошие ребята, это братья-близнецы.
Я почти не удивился. Ну, может, самую малость.
- Значит, мой участковый – Додин Иван Иванович, братья-близнецы?
- Ага, - закивала сердобольная тетка. – Он в 120-м сидит. Хорошие ребята, они вам все сделают.
Она уковыляла по своим делам, а я иду искать Додина Ивана Ивановича, который братья-близнецы и мой участковый. В принципе, размышляю я, назвать близнецов одним именем даже логично - все равно они неотличимы, так какая разница, как кого зовут? Или, может, речь в данном случае идет о сиамских близнецах? От этой мысли меня передергивает. Мой участковый – сиамские близнецы. Для сохранения психики я прекращаю думать.
В 120-й комнате никаких близнецов нет – ни сиамских, ни обычных. Три мужика играют в шахматы. Повсеместная игра в шахматы вместе с этим абсурдом начинают меня напрягать. Я неуверенно спрашиваю:
- А… могу я видеть Додина?
- Вам зачем?
Объясняю в тридцать шестой раз.
- Какой у вас адрес?
Называю свой адрес.
- Ваш участковый – Арбузенко, а не Додин. Вам в 115-й кабинет.
Я разворачиваюсь, чтобы уходить, но все-таки спрашиваю:
- А правда, что Додин – братья-близнецы?
Кто-то из шахматистов, не поднимая головы, отвечает:
- Угу.

В 115-й комнате сидит меланхоличный капитан.
- Здравствуйте, мне нужен Арбузенко.
- Его нет, - печально отвечает капитан.
- А когда будет?
- Не знаю.
Я снова пускаюсь в странствие по отделению, спрашивая всех встречных, не видели ли они Арбузенко. Наконец какой-то толстый майор раздраженно говорит мне:
- Да в кабинете он у себя! Пять минут назад туда пошел.
Нисколько не сомневаясь, что Арбузенко там нет, я все же возвращаюсь к его кабинету. Там по-прежнему только грустный капитан. Я уже собираюсь уходить, когда он спрашивает:
- Вам что нужно?
- Мне нужен Арбузенко.
- Это я, - спокойно говорит мне он.
Я считаю про себя до десяти. По-немецки. В обратном порядке. Кладу ему на стол все бумаги и коротко говорю:
- Мне нужна справка.
Он не берет бумаги в руки, а печально говорит мне:
- Магазин за углом.
Глядя в кристально честные глаза своего участкового, я понимаю, что против судьбы не попрешь, и иду в магазин.
Через десять минут я получаю долгожданную справку в обмен на бутылку коньяка. Уже выйдя из отделения, я читаю справку внимательно. «Дана Кожевникову В.В. в том, что он действительно обращался в ОВД Измайлово по поводу утери водительского удостоверения». Дата, печать, подпись.
У меня больше нет вопросов к этому удивительному миру. Все правильно – я действительно обращался по поводу утери водительского удостоверения и это подтвердили официальной справкой. Какой смысл в такой справке, я думать не буду. Главное – на ней есть печать и подпись.

Глядя на женщину в обычной жизни, вы не можете понять глубину пропасти, вас разделяющей. Увидеть эту пропасть можно, лишь заглянув женщине между ног. Так же и все эти люди, о которых я вам рассказал – с виду они такие же, как и мы. Но понять их невозможно.

Какой-то старый текст нашелся

Fri, 10 Nov 2006 09:19:56 GMT

Первые мечты начали умирать еще в детстве. Сначала приказали долго жить мечты о космонавтике, о черном поясе по карате и о Ленке из параллельного класса. Стало понятно, что эти мечты недостижимы, и поэтому хрен с ними. К пятнадцати годам сбылась и, следовательно, умерла мечта о голой женщине. На смену ей пришла мечта о большом количестве голых женщин. Потом были мечты о деньгах, машине, квартире. Затем - мечта о гениальности, таланте, ну хоть каких-то способностях. Все это сдохло, перегорело, было пропито, потеряно и забыто. К тридцати годам на смену мечтам стали приходить страхи. Страхи бедности, болезней, убожества, одиночества. Сильнее всех оказался страх импотенции. Скоро появился страх не оставить никакого следа в жизни. К сорока годам уже стало возможно обернуться назад и увидеть, что следов позади нет вообще. К пятидесяти возродилась мечта о духовном росте. Дорасти получилось до уровня старшего внука. Потом внук стал обгонять, пришлось эту мечту бросить. Импотенция из разряда страхов перешла в факты жизни. Появилась мечта о покое как высшей форме свободы. Мечта увидеть то, что будет после смерти. Страх, что там ничего не окажется. Мечта, чтобы дети и внуки были счастливы. Страх, что счастья нет - ни для детей, ни для внуков, ни для кого. Мечта, чтобы смерть пришла легко, без болезней. Страх, что дети сдадут в дом престарелых. Мечта, чтобы на даче прижился новый сорт яблонь. Страх, что эти яблони вырубят сразу после смерти.

А потом стало ясно, что и мечты и страхи - это лишние страсти. Но также оказалось, что без страстей человек жить не может. И тогда пришли новые мечты и страхи, уже настоящие – о том, чтобы жить одной секундой, чтобы стремиться к тому, о чем страшно даже подумать, наделать кучу ошибок, навредив куче людей и больше всех – самому себе, о том, чтобы не равнять себя по другим, а знать, что ты уникален в этом мироздании, и всегда бояться только одного – предать самого себя. Конечно, любой хочет этого в двадцать лет, но не знает, что ему нужно делать. В пятьдесят лет любой знает, что надо делать, но уже не хочет.

Он не успел сделать ничего выдающегося, кроме того, что развелся с женой накануне золотой свадьбы. В восемьдесят три года он первый раз в своей жизни отправился на зимнюю рыбалку. Была весна, ледоход, льдину унесло в открытое море. Больше его никто не видел.